25 марта 2010 г.

Вербное воскресенье

Иван Шмелев. Из книги «Лето Господне»

За день так стаяло-подсушило, что в саду под крыжовником куры ужобираться стали, встряхиваться, - к дождю, пожалуй. Лужа на дворе растет непо дням, а по часам, скоро можно на плотике кататься, утки ужплещутся-ныряют. У лужи, на бережку, стоят стариковы дровянки с вербой -совсем роща, будто верба у лужи выросла, и двор весь весь словнопросветился, совсем другой, - радостный весь, от вербы. Горкин Цыганку велелв сарай пока запереть, а то, ну-ка, на санки вскочит-набезобразит, а это негодится, верба церковная. На речке Сетуньке, где росла, - высоко росла,высокое древо-верба, птица только присядет, а птица не собака, не поганит. Ясмотрю на вербу и радуюсь: какие добрые - привезли! сколько дней по Сетунькев талом снегу топтались, все руки ободрали, и теперь сколько же народурадоваться будет в церкви! Христа встречать!!. И Горкин не нарадуется навербу: задалась-то какая нонче, румяная да пушистая, золотцем тронуловербешки! Завтра за всенощной освятим, домой принесем свяченую, в бутылочкупоставим, - она как раз к Радунице, на Фоминой, белые корешки-ниточкивыпустит. И понесем на Даниловское, покойному Мартыну-плотнику в головапосадим, порадуем его душеньку... И Палагее Ивановне посадим, наВаганьковском. И как хорошо устроено: только зима уходит, а уж и вербочкаопушилась - Христа встречать.

- Все премудро сотворено... - радуется на вербу Горкин, поглаживаетзолотистые вербешки. - Нигде сейчас не найтись цветочка, а вербаразубралась. И завсегда так, на св. Лазаря, на Вход Господень. И деревакланяются Ему, поют Осанну. Осанна-то?.. А такое слово, духовное. Сияние,значит, божественное, - Осанна. Вот она с нами и воспоет завтра Осанну,святое деревцо. А потом, дома, за образа поставим, помнить год цельныйбудем.

Я спрашиваю его - это чего помнить?

- Как - чего?.. Завтра Лазаря воскресил Господь. Вечная, значит, жизньвсем будет, все воскреснем. Кака радость-то! Так и поется - «Обчеевоскресение... из мертвых Лазаря воздвиг Христе Боже...». А потом Осаннупоют. Вербное Воскресенье называется, читал, небось, в «Священной Истории»?Я тебе сколько говорил... - вот- вот, ребятишки там воскликали, вИрусалим-Граде, Христос на осляти, на муку крестную входит, а они свербочками, с вайями... по-ихнему - вайя называется, а по-нашему - верба. Афарисеи стали серчать, со злости, зачем, мол, кричите Осанну? - такиегордые, досадно им, что не их Осанной встречают. А Христос и сказал им: «немешайте детям ко Мне приходить и возглашать Осанну, они сердцем чуют...» -дети-то все чистые, безгрешные, - «а дети не будут возглашать, токамни-каменные возопиют!» - во как. Осанну возопиют, прославят. У Господавсе живет. Мертвый камень - и тот живой. А уж верба-то и подавно живая, ишь- цветет. Как же не радоваться-то, голубок!..

Он обнимает вербу, тычется головой в нее. И я нюхаю вербу: горьковато-душисто пахнет, лесовой горечью живою, дремуче-дремучим духом,пушинками по лицу щекочет, так приятно. Какие пушинки нежные, в золотойпыльце...- никто не может так сотворить, Бог только. Гляжу - а у Горкинаслезы на глазах. И я заплакал, от радости... будто живая верба! И уж сумеркина дворе, звездочки стали выходить, а у лужи совсем светло, будто это отвербы - свет.

Старикову лошадь поставили в конюшню, рядом с Кривой. Задали ей овсеца,а она, Антипушка говорит, овес-то изо рта просыпает, только разбрасывает, -отвыкла, что ли, от овса-то, или все зубы съела, старенькая совсем.Кривая-то перед ней о-рел! Понятно, в бедности родилась, к овсу-то и непривыкшая, где там, в лесу-то, овса найти. А Кривая ласково ее приняла,пофыркала через боковинку. Может, и жалеет, понимает, - в гости к ней сиротапришла. Лошади все могут понимать. И серчать могут, и жалеть, плачут даже.Антипушка много повидал на своем веку. Когда молодой еще был, хозяева сместа его решили, пришел он к лошадкам прощаться, а у них в глазах слезы,только не говорят.

- А Кривая, может, она чу-ет, что старикова лошадка священную вербупривезла... хорошо-то ее приняла? ей, может, так откры-лось, а? Горкинсказывал... в Град-Ирусалиме, даже камни-каменные могли бы вопиять... этувот.. Осанну! А лошадь животная живая, умная. Вот придет день СтрашногоСуда, и тогда все воскреснут, как Лазарь. А что, и Кривая тогдавоскреснет?..

- Понятно, все воскреснет... у Бога-то! От Него все, и к Нему - все.Все и подымутся. Помнишь, летось у Троицы видали с тобой, на стене краскамирасписано... и рыбы страшенные, и львы-тигры несут руки-ноги, когопоели-разорвали... все к Нему несут, к Господу, в одно место. Это мы неможем, оттяпал палец там - уж не приставишь. А Господь... Го-споди, да всеможет! Как земля кончится, небо тогда начнется, жизнь вечная. У Господаничего не пропадает, обиды никому нет. В кухне лампадка теплится. Михал-Иванов пошел спать в мастерскую, настружку, к печке, а старуху уложила Марьюшка на лавке, мяткой напоила, далаей сухие валенки, накрыла полушубком, - кашель забил старуху.. Да как же непожалеть:старый человек старуха, и делу такому потрудились, свяченую вербупривезли.

Солнце играет на сараях ранним, румяным светом, - пасхальное что-то внем, напоминает яички красные.

Лужа совсем разлилась, как море, половина саней в воде. И в лужерозовый свет-румянчик. Верба в санях проснулась, румяная, живая, и всясияет. Розовые вербешки стали! Куры глядят на вербу, вытягивают шейки,прыгают на санях, хочется им вербешек. И в луже верба, и я, и куры, истаренькие сани, и розовое солнце, и гребешок сарая, и светлое-голубое небо,и все мы в нем!.. - и все другое, чем на земле... какое-то новое-другое.Ночью был дождь, пожалуй, - на вербе сверкают капельки. Утки с криком спешатна лужу, мычит корова, весело ржет Кавказка... - Может быть, радуютсявербе?.. И сама верба радуется, веселенькая такая, в румяном солнце. Рослапо Сетуньке, попала на нашу лужу, и вот - попадет к Казанской, будут еекропить, будет светиться в свечках, и разберут ее по рукам, разнесут ее подомам, по всей нашей Калужской улице, по Якиманке, по Житной, попереулочкам.., - поставят за образа и будут помнить...

Горкин с Михал -Ивановым стараются у вербы: сани надо опорожнить, домойторопиться надо. Молодцы приносят большую чистую кадь, низкую и широкую, -«вербную», только под вербу ходит, - становят в нее пуками вербу, натуготискают. Пушится огромный куст, спрятаться в него можно. Насилу-насилуподымают, - а все старики нарезали! - ставят на ломовой полок: после обедасвезут к Казанской. Верба теперь высокая, пушится над всем двором, вишневымблеском светится. И кажется мне, что вся она в серых пчелках с золотистымикрылышками пушистыми. Это вот красо-та-а!..

Михал-Иванов торопится, надо бы закупить для Праздника, чайку-сахарку-мучицы, да засветло ко дворам поспеть, - дорога-то совсем, поди, разгрязла, не дай-то Бог! Горкин ласково обнадеживает: «Господь донесет, лес твой не убежит, все будет». Жалко мне Михал-Иванова: в такую-то даль поедет, в дрему-дремучую! если бы с ним поехать!.. - и хочется, и страшно.

Старуха его довольна, кланяется и кланяется: так-то уж одарили-обласкали! Сестрицы ей подарили свою работу - веночек на образа, из пышных бумажных розанов. Матушка как всегда - кулечек припасцу всякого, старого бельеца и темненького ситчику в горошках, а старику отрезок на рубаху. Марьюшка - восковую свечку, затеплить к Празднику: в лесу-то им где же достать-то. Отец по делам уехал, оставил им за орехи и за вербу и еще три рубля за белку.

- Три ру-бля-а!.. Уж так-то одарили-обласкали!.. Трифоныч манит старика и ведет в закоулочек при лавке, где хранится зеленый штоф, - «на дорожку, за угольки». Михал-Иванов выходит из закоулочка, вытирает рот угольным рукавом, несет жирную астраханскую селедку, прихватил двумя пальцами за спинку промасленной бумажкой, - течет с селедки, до чего жирная, - прячет селедку в сено. И Горкин сует пакетик - чайку-сахарку-лимончик. Отъезжают, довольные. Старик жует горячий пирог с кашей, дает откусить своей старухе, смеется нам белыми зубами и белыми глазами, машет нам пирогом, веселый, кричит - «дай, Господи... гу-ляй, верба!..». Все провожаем за ворота.

Я бегу к белочке, посмотреть. Она на окне в передней. Сидит - в уголок забилась, хвостом укрылась, бусинки-глазки смотрят, - боится, не обошлась еще: ни орешков, ни конопли не тронула. Клетка железная, с колесом. Может быть, колеса боится? Пахнет от белки чем-то, ужасно крепким, совсем особенным... - дремучим духом?..

В каретном сарае Гаврила готовит парадную пролетку - для «вербного катанья», к завтрему, на Красной Площади, где шумит уже вербный торг, который зовется - «Верба». У самого Кремля, под древними стенами. Там, по всей площади, под Мининым-Пожарским, под храмом Василия Блаженного, под Святыми Воротами с часами, - называются «Спасские Ворота», и всегда в них снимают шапку - «гуляет верба», великий торг - праздничным товаром, пасхальными игрушками, образами, бумажными цветами, всякими-то сластями, пасхальными разными яичками и - вербой. Горкин говорит, что так повелось от старины, к Светлому Дню припасаться надо, того-сего.

- А господа вот придумали катанье. Что ж поделаешь... господа. В каретном сарае сани убраны высоко на доски, под потолок, до зимы будут отдыхать. Теперь - пролетки: расхожая и парадная. С них стянули громадные парусинные чехлы, под которыми они спали зиму, они проснулись, поблескивают лачком и пахнут... чудесно-весело пахнут, чем-то новым и таким радостно-заманным! Да чем же они пахнут?.. Этого и понять нельзя... - чем-то... таким привольным-новым, дачей, весной, дорогой, зелеными полями... и чем-то крепким, радостей горечью какой-то... которая... нет, не лак. Гаврилой пахнут, колесной мазью, духами-спиртом, седлом, Кавказкой, и всем. что было, из радостей. И вот, эти радости проснулись. Проснулись - и запахли, запомнились; копытной мазью, кожей, особенной душистой, под чернослив с винной ягодой... заманным, неотвязным скипидаром, - так бы вот все дышал и нюхал! - пронзительно-крепким варом, наборной сбруей, сеном и овсецом, затаившимся зимним холодочком и пробившимся со двора теплом с навозцем, - каретным, новым сараем, гулким и радостным... И все это спуталось-смешалось в радость.

Гаврила ставит парадную пролетку - от самого Ильина с Каретного! - на козлики и начинает крутить колеса. Колеса зеркально блещут лаковым блеском спиц, пускают «зайчиков» и прохладно-душистый ветерок, - и это пахнет, и веет-дышит. Играют-веют желто-зеленые полоски на черно-зеркальном лаке, - самая красота. И все мне давно знакомо - и ново-радостно: сквозная железная подножка, тонкие, выгнутые фитой оглобли с чудесными крепкими тяжами, и лаковые крылья с мелкою сеткой трещинок, и складки верха, лежащие гармоньей... но лучше всего - колеса, в черно-зеркальных спицах. Я взлезаю на мягко-упругое сиденье, которое играет, покачивает зыбко, нюхаю-нюхаю-вдыхаю, оглаживаю мою скамеечку, стянутую до пузиков ремнями, не нагляжусь на коврик, пышно-тугой и бархатистый, с мутными шерстяными розами. Спрыгиваю, охаживаю и нюхаю, смотрюсь, как в зеркало, в выгнутый лаковый задок. Конечно, она - живая, дышит, наша парадная «ильинка». Лучше ее и нет, - я шарабана не считаю: этот совсем особый, папашенькин.

Гаврила недоволен: на гулянье в колясках ездят, а то в ланде, а с пролеткой квартальные в самый конец отгонят, где только сбродные. Недоволен и армяком, и шляпой. Чего показывать, - экая невидаль, пролетка! Набаловался у богачей, «у князя в кибриолетах ездил». Я говорю Гавриле - «пошел бы к князю!» - так Антипушка ему говорит. Гаврила сердится: «ты еще мне посмейся!»

Не годится он в богатые кучера, ус не растет. Антипушка уж советовал: «натри губу копытной мазью - целая грива вырастет». Пожалуй, скоро уйдет от нас, Василь-Василич говорил: «Маша наша сосваталась с Денисом, только из-за нее и жил». Теперь и наша «ильинка» нехороша. А как, бывало, прокатывал-то на Чаленьком, вся улица смотрела, - ветру, бывало, не угнаться.

Идем с Горкиным к Казанской, - до звона, рано: с вербой распорядиться надо. Загодя отвезли ее, в церкви теперь красуется. Навстречу идут и едут с «Вербы», несут веночки на образа, воздушные красные шары, мальчишки свистят в свистульки, стучат «кузнецами», дудят в жестяные дудки, дерутся вербами, дураки. Идут и едут, и у всех вербы, с листиками брусники, зиму проспавшей в зелени под снегом.

И церкви, у левого крылоса, - наша верба, пушистая, но кажется почему-то ниже. Или ее подстригли? Горкин говорит - так это наша церковь высокая. Но отчего же у лужи там... - небо совсем высокое? Я подхожу под вербу, и она делается опять высокой. Крестимся на нее. Раздавать не скоро, под конец всенощной, как стемнеет. Народу набирается все больше. От свещного ящика, где стоим, вербы совсем не видно, только верхушки прутиков, как вихры. Тянется долго служба. За свещным ящиком отец, в сюртуке, с золотыми запонками в манжетах, ловко выкидывает свечки, постукивают они, как косточки. Мно го берут свечей. Приходят и со своими вербами, но своя как-то не такая, не настоящая. А наша настоящая, свяченая. О-чень долго, за окнами день потух, вербу совсем не видно. Отец прихватывает меня пальцами за щечку: «спишь, капитан... сейчас, скоро». Сажает на стульчик позади. Горкин молится на коленках, рядом, слышно, как он шепчет: «Обчее воскресение... из мертвых воздвиг еси Лазаря, Христе Боже...» Дремотно. И слышу вдруг, как из сна «О-бщее воскресение... из мертвых воздвиг еси Лазаря, Христе Боже... Тебе, победителю смерти, вопием... осанна в вышних!» Проспал я?.. Впереди, там, где верба, загораются огоньки свечей. Там уже хлещутся, впереди... - выдергивают вербу, машут... Там текут огоньки по церкви, и вот - все с вербами. Отец берет меня на руки и несет над народом, над вербами в огоньках, все ближе - к чудесному нашему кусту. Куст уже растрепался, вербы мотаются, дьячок отмахивает мальчишек, стегает вербой по стрижевым затылкам, шипит: «не напирай, про всех хватит...» О. Виктор выбирает нам вербы попушистей, мне дает самую нарядную, всю в мохнатках. Прикладываемся к образу на аналое, где написан Христос на осляти, каменные дома и мальчики с вербами, только вербы с большими листьями, - «вайи»! - долго нельзя разглядывать. Тычутся отовсюду вербы, пахнет горьким вербным дымком... дремучим духом?.. - где-то горят вербешки. Светятся ясные лица через вербы, все огоньки, огоньки за прутьями, и в глазах огоньки мигают, светятся и на лбах, и на щеках, и в окнах, и в образах на ризах. По стенам и вверху, под сводом, ходят темные тени верб. Какая же сила вербы! Все это наша верба, из стариковых санок, с нашего двора, от лужи, - как просветилась-то в огоньках! Росла по далекой Сетуньке, ехала по лесам, ночевала в воде в овраге, мыло ее дождем... и вот - свяченая, в нашей церкви, со всеми поет «Осанну», Конечно, поет она: все, ведь, теперь живое, воскресшее, как Лазарь... - «Общее Воскресение».

Смотрю на свечку, на живой огонек, от пчелок. Смотрю на мохнатые вербешки... - таких уж никто не сделает, только Бог. Трогаю отца за руку. - «Что, устал?» - спрашивает он тихо. Я шепчу: «а Михал-Иванов доехал до двора?» Он берет меня за щеку... - «давно дома, спит уж... за свечкой-то гляди, не подожги... носом клюешь, мо-лельщик...» Слышу вдруг треск... - и вспыхнуло! - вспыхнули у меня вербешки. Ах, какой радостный-горьковатый запах, чудесный, вербный! и в этом запахе что-то такое светлое, такое... такое... - было сегодня утром, у нашей лужи, розовое-живое в вербе, в румяном, голубоватом небе... - вдруг осветило и погасло. Я пригибаю прутики к огоньку: вот затрещит, осветит, будет опять такое... Вспыхивает, трещит... синие змейки прыгают и дымят, и гаснут. Нет, не всегда бывает... неуловимо это, как тонкий сон.